Шахматные часы

 
Шахматные часы

Шахматные часы, которые многим кажутся таким пустяком, на самом деле обладают огромной властью. Для многих участников турниров они являются истинным бичом и тираном. Они напоминают мне суровый воинский устав: все страдают от их беспощадной строгости, и все же они необходимы; без них в турнирах воцарилась бы анархия.
Во времена Морфи контрольных часов еще не было. Лишь в период с 1862 по 1867 гг. они постепенно входят в практику, причем вначале они были еще весьма несовершенны. Безусловная необходимость ограничения цремени выяснилась именно в турнирной практике. Неограниченность времени для обдумывания приводила к злоупотреблениям, которые делали невозможным проведение турниров по намеченной программе. Так, например, Луи Паульсен был несомненно величайшим мастером своего времени, но особенный страх внушала противникам крайняя медлительность его игры.
В нью-йоркских партиях с Морфи (1857) он тратил на обдумывание ходов в три-четыре раза больше времени, нежели его противник; например, одна из партий, в которой было всего лишь 34 хода, продолжалась в общем 11 часов. Подобные случаи влекли за собой не только затруднения технического порядка для организаторов турнира, но были явной несправедливостью в отношении других его участников. Шахматист, располагавший большим досугом, мог использовать это преимущество к невыгоде своего партнера. Предусмотреть все трудности, вытекавшие из этого обстоятельства, было прямо-таки не­возможно. Поэтому и возникла мысль об ограничении времени путем введения контрольных часов. Сначала пользовались песочными часами, но в конце концов перешли к шахматным часам современного типа. Два будильника соединены между собою. Как только один пускается в ход, другой автоматически останавливается. Сделав ход, играющий нажимает на рычаг своих часов, которые останавливаются, в то время как часы противника немедленно приходят в движение. Эти часы приобрели повсеместное право гражданства со времени Лондонского турнира 1883 года. Первоначально полагалось делать 20 ходов в час, и лишь со времени Гастингского турнира 1895 года почти всюду перешли к 30 ходам в 2 часа — правило, применяемое и псныне.
Со времени введения контрольных часов один раз только была сделана попытка обойтись без них в турнирной практике—в Нюрнбергском турнире (1906). Она окончилась, однако, полной неудачей. Дело было так. Сторонником отмены шахматных часов выступил Тарраш. Выиграв однажды без часов матч против Вальбродта с результатом +7—0=1, он по этому поводу заявил, что это был единственный случай в его практике, когда условия позволили ему развернуть свои силы во всей их полноте. В сущности говоря, со своей личной точки зрения он не совсем был неправ, ибо он всегда рассматривал шахматную игру как искусство, в отличие от многих других, например Эм. Ласкера, видящего в шахматах борьбу. Как художник, Тарраш должен был явиться противником перенесения спортивных моментов в шахматную игру.
В Нюрнберге в 1906 году Таррашу удалось провести свое предложение, и турнирный комитет отменил ограничение времени. Но так как немедленно возникли уже упомянутые нами сомнения, именно в связи с возможными злоупотреблениями временем, то решено было применить иную меру воздействия. Был повторен опыт, проведенный в Парижском турнире (1867): были установлены денежные штрафы за злоупотребление свободой обдумывания. Была положена норма — 1 час на 15 ходов и после этого еще 5 минут льготных; а каждая лишняя минута сверх этого облагалась штрафом в размере одной марки. Кроме того, в случае просрочки времени для обдумывания свыше получаса, следовало предупреждение, а три предупреждения влекли за собой исключение из турнира. Отлично! Турнир начался, и после первого же тура было наложено штрафов на несколько сот марок. В следующем туре участники по молчаливому соглашению доводили партии, уже обреченные на проигрыш, быстрым темпом до мата, лишь для того, чтобы наверстать потерянное время. Но это мало помогло делу. Наступил день, когда руководители турнира, во исполнение регламента, должны были бы прибегнуть к исключению нескольких участников из турнира, ввиду имевшего уже место троекратного предупреждения. Так как это привело бы к полному крушению турнира кара была отменена. Впрочем, уплата «долгов», доходивших уже до тысяч марок, была бы невозможной для большинства участников. В результате отмены всяких ограничений времени обдумывания пришлось срок турнира продлить. Мне вспоминается, например, что партия между Шлехтером и Маршаллом в одном из последних туров — бессодержательная ничья в 28 ходов — тянулась целых 8 часов!
Несмотря на все это, нюрнбергский эксперимент был не лишен ценности: он устранил последние сомнения в целесообразности применения контрольных часов. Тарраш, конечно, тоже должен был это признать, ибо его успех в этом турнире далеко не мог сравниться с его прежними достижениями.
После этой неудачной попытки переворота на шахматные часы никто уже более не осмеливался посягать. Гордо и безжалостно тикают они рядом с шахматистом. Горе тому, кто не пожелает с ними считаться! Его постигнет участь укротителя диких зверей, который неминуемо должен погибнуть, как только ему изменят воля и уверенность в своей силе.
У шахматных часов есть свои господа и рабы. Господин их тот, кто ведет борьбу в полной уверенности и с трезвой решимостью, кто следует без колебания своим убеждениям и вдохновению, кто в состоянии преодолеть парализующий страх. Их раб — тот, кто робок и нерешителен, кто не доверяет своим знаниям и идеям, кто постоянно с дрожью думает о возможности неудачи. Такой шахматист с самого начала обречен на гибельный метод — преувеличенной добросовестности! Он будет в каждом положении отыскивать объективно наилучший ход, но слишком скоро в хаосе всевозможных за и против потеряет всякую возможность ориентировки. Безвозвратно пройдет ценное время — и в конце концов он в большинстве случаев должен будет решиться на ход, скорее подсказанный чувством, нежели математическим расчетом. Но к этому моменту его чувство уже будет отравлено тысячью сомнений и подскажет ему неудачный ход.
Нелегко приноровиться к часам. Шахматист в этом отношении всецело зависит от своего характера. Но опыт может здесь принести немало пользь!, и я постараюсь поэтому дать несколько советов.
Не играйте слишком быстро! Исследуйте каждый ход, каким бы естественным он ни казался! Но не забывайтесь в мечтах! Если после краткого размышления вы убедились, что задуманный ход не плох, делайте его! Если вам приходится выбирать между несколькими равноценными с виду ходами, не углубляйтесь в бесконечные сравнения. Не забывайте, что в большинстве положений бывает несколько хороших путей, но вы должны избрать лишь одно из них, иначе будет слишком поздно! Не ищите всегда объективно лучший ход — зачастую такого на деле не бывает: он в большинстве случаев является делом вкуса, — но ищите просто хороший ход! Не комбинируйте слишком много, в особенности в начале партии, не мечтайте о выигрыше, когда вы играете черными и должны прежде всего лишь выравнить положение. Добиваясь слишком многого, добьетесь слишком малого, так как напрасно потеряете много времени! Особенно старайтесь в дебюте быстро развернуть игру, чтобы позже, когда возникнут сложные, полные драматизма положения, вы могли бы спокойно их обдумать, не боясь просрочить время! Если же вы идеально разыграли дебют, но затратили на это слишком много времени, то можете оказаться в положении человека, который нашел, наконец, свой идеал женщины, но достиг к этому времени 80-летнего возраста! Вперед! Лишь таким путем вы избежите проклятия цейтнота.
Конечно, иногда любой шахматист попадает с временем в тяжелое положение; даже у Капабланки, который необычайно быстро рассчитывал варианты, бывали подобные случаи. Но это должно быть исключением, а не правилом. Известна трагическая участь мастеров Леонгардта и Земиша. Оба обладают тонким пониманием игры, умеют прекрасно поставить партию, но сплошь и рядом попадают в такое положение, что вынуждены бывают в конце концов сделать серию ходов в несколько секунд. Часто из-за этого они лишаются плодов своей безупречной работы. Шлехтер, который никогда не попадал в цейтнот, руководствовался правилом — оставлять про запас для последнего хода пять минут для контроля. Я позаимствовал у него это правило и могу констатировать хорошие его результаты. Доводить дело до последней минуты или даже последних секунд во всяком случае очень рискованно.
Нелепо было бы проклинать часы за те тяжелые обязательства, которые они налагают на шахматистов. Шахматы — это борьба, а борьба не признает никаких сентиментальностей.
Идеалисту, витающему в облаках, сострадание иной раз, быть может, и доставит моральное удовлетворение, но настоящая, жизненная, плодотворная победа всегда выпадает на долю человека действия,борца.
В жизни — так же, как и в шахматах: благо тому, кто без страха глядит на часы!

  Читайте другие статьи

 

 

 

 
 
Хостинг от uCoz